Итак, ранее мы рассмотрели (см. Судебная система: Матрица и Перезагрузка) явные и очевидные недостатки существующей судебной системы, приводящей субъективно к недоверию со стороны истинных носителей прав — людей, а объективно — к консервации неистинных решений и суждений. Мы отметили также, что по крайней мере одно из существующих начал правосудия, а именно: принцип преюдиции - не просто искусственен и не связан с иными началами правосудия, но и ведёт к внутрисистемному логическому противоречию, и, следовательно, неистинен. Мы отметили уже, что сословно‑замкнутые судейские сообщества угрожают независимости судебных суждений, и совсем не сложно уже сделать вывод, что отсечение от правосудия гражданского общества переподчинило судебную ветвь государственной власти — власти исполнительной. Все эти проблемы подробно рассматривались за пределами публикуемого материала. (См., например,

1. Три порока присяжных
2. Защита от людей
3. Ущерб от власти
4. Промах с дальним прицелом
5. Размышление в коридоре суда
6. Привратники правосудия
7. Правильное поведение
8. Как — имеет значение

Однако, отметив названные реальные болевые точки существующей системы правосудия, следует всё‑таки попытаться найти выход из того лабиринта с множеством тупиков, в котором блуждает ныне мысль. И в котором воистину заблудилась защита прав людей.

Заметим, что первое и очевидное, что необходимо сделать (тем более, что это как раз сделать проще всего), так это напрочь ликвидировать принцип преюдиции. Тем самым значительным образом облегчится рассмотрение дел в судах, так как они перестанут влиять на какие бы то ни было права, кроме прав сторон, а также утвердится и принцип относительной истинности суждения суда: относительно, и только относительно рассматриваемого дела, во время действия определённых законов и при рассмотрении вполне определённых аргументов сторон. Генерализация судебных ошибок в значительной степени будет нейтрализована.

Вот только тогда можно будет уверенно говорить, что является оправданным ограничение времени для исправления судебных ошибок; они, хотя бы и оставались в вечности, но оставались бы в ней только как локальные.

Если отказаться от того, что в споре между М. и В. были навечно и навсегда установлены какие‑то обстоятельства, которые всегда будут установлены для всех споров между М. и В. по любым поводам, в любых судах и даже для тех судей, которые на доказательства смотрят иначе, то нет и в самом деле острой необходимости оставлять спор, разрешённый судом между М. и В., находящимся под угрозой пересмотра.

Обеспечение доступа

В материале «Привратники правосудия» был поставлен вопрос о том, что при существующей системе доступа к правосудию, когда сама по себе система этого доступа зависит от решения опять‑таки только судей, невозможно универсально, с одной стороны, обеспечить непредвзятое судебное суждение по существу самого дела, а с другой — обеспечить эффективную защиту прав людей на доступ к правосудию. В названном материале приведена модель, по которой любой судья может сколь угодно долго, действуя в рамках своих полномочий, предоставленных законом, не допускать человека к правосудию. При этом этот человек за время, пока ему не дадут войти в процесс, может утратить самую возможность эффективной защиты прав, так как при отсутствии определения о начале производства никто не будет и обеспечивать его исковые, например, требования, а простое допущение доисковых обеспечений ведёт к существенному нарушению прав лиц, к которым ещё никто никаких требований в суде не предъявил. Поэтому доступ к правосудию должен быть обеспечен именно системно. Сделать же это возможно, например, по той модели, которая описана в материале «Привратники правосудия», то есть лишением судов и судей права принимать первичные решения, касающиеся осуществления людьми права на доступ к правосудию, и передачей подобных функций независимо существующим от судов магистратурам. Судам остаются при этом только функции рассмотрения жалоб на действия магистратов. Но не принятия решения за них.

Необходимым становится при этом (да и сейчас это необходимо) отказаться от практики взимания предварительной оплаты самого доступа к правосудию. С одной стороны, такая практика (да, повсеместно распространённая, но оттого ещё не являющаяся истинной) существенно дискриминирует право на доступ к правосудию в зависимости от наличия возможностей человека уплатить ту или иную сумму в качестве государственной пошлины. С другой стороны, дурная по своему смыслу практика на каждом из обращений в ту или иную судебную инстанцию получать мзду от обращающегося ставит в зависимость защиту его прав (даже если эти права нарушены именно государственной властью, например, путём неверного применения закона, и тут нечего на усмотрение и вольности сторон пенять, коль скоро применение закона есть всецело независимая функция суда, но никак не сторон) от его финансовых возможностей «подкормить» государственный бюджет. Тем более, что при всяком положении дела в итоге, все эти расходы, даже если в значительной части они произошли от неверного поведения представителей государства, взваливаются на одну из сторон. Во всяком случае, не существует рационального обоснования того, что налогоплательщик, который и без того налоговыми платежами содержит государственную машину исключительно для того, чтобы она гарантировала и защищала его права и свободы, нёс дополнительную обязанность дать ещё денег всё той же самой во все времена ненасытной государственной машине.

Тут возможно одно возражение, что законом предусмотрен доступ к правосудию с освобождением, с отсрочкой или рассрочкой уплаты государственной пошлины. Но это как раз и есть то самое возражение, которое как нельзя лучше показывает недействительность существующего порядка.

В самом деле: вопрос предоставить ли освобождение, рассрочку или отсрочку для уплаты государственной пошлины рассматривается только как именно дискреционное право суда, связанное с оценкой представленных доказательств невозможности такой уплаты. Но такая дискреционная оценка проводится судом с неизбежностью камерально, то есть без вызова сторон, а, следовательно, и вне состязательности. (До какого идиотизма может дойти при этом представитель государственной власти, хорошо видно на примере материала «Частные случаи»). При этом неизбежно нарушается конституционный принцип нормативности доступа к правосудию. И такой доступ оказывается зависящим от судебной дискреции. Что прямо противоречит именно основным правам человека.

Раскрытие судебной системы для гражданского общества

Сословная замкнутость судебной системы, причём с тенденцией всё более плотного отгораживания от внешнего мира и замыкания в себе, как мы видели, является страшным бичом как прав людей, так и самой системы правосудия. Легко понять, что дело не только в том, что суждениям закрытого сословия перестают доверять те, кто в это сословие не входит (тут почти анекдотично, но всё‑таки вполне логично звучат аргументы депутатов при обсуждении законопроектов, которые основаны на произвольности, непредсказуемости и длительности судебных рассмотрений и решений). Дело ещё и в том, что любая замкнутая система в криминогенном отношении становится весьма и весьма рискованной.

В одном из материалов уже разбирались четыре фактора, которые обусловливают, например, такой вид коррупции как взяточничество. И можно обратить внимание на то, что среди этих факторов присутствует и такой как фактор замкнутости, непубличности принятия решения, от которого зависит осуществление конкретных прав конкретного человека.

Только не надо понимать так, будто бы автор пытается всех судей поголовно назвать взяточниками. Криминогенность ситуации, конечно же, никак не вменяет ничего никому в вину, кроме того, кто эту криминогенность создал своими определёнными действиями. А создана она в случае судебной системы исключительно законодателем, его, законодателя, действиями. И создана она путём замыкания судейского сообщества, превращения его в сословие и замыкания судебной системы на этом самом сословии. Это замыкание должно быть ликвидировано. И ликвидировать его можно только (но не исключительно) возвращением в гражданское общество функции правосудия, изначально находившейся, между прочим, у него (третейские суды не являются помощниками судов государственных, как решил для себя невесть почему, например г‑н Онопенко, а как раз являются самым древним видом судов. Так что не им от государства предоставлено право юрисдикции, а от них государству было передано это право. Следовательно, основными, базовыми судами как раз являлись и являются по природе своей институты гражданского общества - третейские суды, а вовсе не суды государственные), а затем узурпированной государством.

Если отбросить суды сословные (которые, между прочим, были не столь уж неразумны, как это можно подумать! нынче на тех же основаниях существуют как раз коллегии, которые рассматривают проступки членов судейского сословия), а заодно исключить из рассмотрения третейские суды, так как они не могут рассматриваться в рамках реформы государственной судебной системы, то останется только два вида судов, которые подразумевают участие представителей гражданского общества при отправлении правосудия: суды присяжных и суды шеффенов.

Суды присяжных обладают по крайней мере пороками, которые уже описаны в материале «Три порока присяжных». Любой из описанных трёх пороков, а допускаю, что их может быть ещё больше, делает суд присяжных судом весьма непредсказуемым, а потому порочным и неразумным. Подчеркну ещё раз: ссылки при этом на так называемый мировой опыт тут вообще ничего не доказывают и не дают, поскольку этот самый мировой опыт даёт как аргументы «за», так и аргументы «против», а кроме того, изобилует чудовищными по своему размаху и последствиям ошибками. Кроме же всего прочего критерием истины не является всемирное или же, скажем, всемайданное голосование, так как истина вообще постигаема только разумом и как таковая вне времени и пространства, а не массовостью и не как истина «здесь и сейчас». Истинным же является, например то суждение, что присяжные в заседании совершенно отделены от «коронных судей», последние вынуждены ex officio мотивировать немотивированное суждение присяжных, стало быть, быть совершенно несвободными в своих приговорах и решениях. Кроме всего прочего присяжные в течение самого судебного процесса вовсе лишены какого бы то ни было влияния на его ход. Что вообще нельзя оправдать никакими разумными основаниями.

Полагать же, что процессуальные вопросы суть исключительно вопросы профессиональные, а потому «людьми с улицы» непостижимые, значит возводить вопросы судебного процесса опять‑таки в ранг вопросов лишь «просвещённого» или «посвящённого» сословия. То есть логически ошибочно обосновывать замкнутость судов именно замкнутостью таковых.

Если мы вполне допускаем, что такой неимоверно профессиональной работой как принятием законов (работой куда как в большей степени профессиональной, чем процесс суждения по конкретному делу!) могут заниматься отнюдь не только профессионалы, то нет никаких оснований полагать, что процессуальные законы, написанные или принятие непрофессионалами могут применять только и исключительно те, кто посвящены в подобную мистерию. Достаточно легко поверить в то, что правоприменение никакой мистики в реальности не содержит. Обратное надо доказать. Но я не верю, что это хоть кому‑нибудь удастся.

Но в таком случае, разумным остаётся только один вид судов: суды шеффенов, то есть те самые суды, которые многим юристам знакомы со времён Советского союза. Это суды, в которых наряду с профессиональными судьями существуют судьи непрофессиональные, причём и те и другие пользуются равными правами. Заметим, что при этом коррупционная криминогенность в таких судах резко падает. Это очень хорошо заметно на примере такого распространённого вида коррупции, системной коррупции, как взяточничество. Если количество шеффенов будет достаточно велико (их количество, в сущности, ограничено только теми затратами, которое общество готово нести для обеспечения стабильности и чистоты правосудия), то весьма сложно представить себе устойчивые механизмы дачи взяток, поскольку последние всё‑таки подразумевают тайные действия (публично на площадях взятки раздают крайне редко, вероятно, из‑за некоторой рискованности подобного мероприятия).

При этом совершенно справедливо будет ставить вопрос и о том, что судью невозможно травить так называемыми показателями его работы, поскольку применение таковых приведёт к возмущению прежде всего гражданского общества: эти показатели совершенно не будут иметь никакого отношения, собственно, к этому судье. Следовательно, наличие шеффенов (нам они более известны под именем народных заседателей) уже и само по себе предоставит защиту от стороннего влияния и судам и судьям.

Регулируя механизмы кооптации шеффенов в составы суда, а также количество шеффенов в судебных коллегиях при рассмотрении конкретных дел, можно добиваться равновесия между текущими затратами общества на содержание правосудия и объективной необходимостью обеспечивать его независимость и прозрачность.

Я уже и вовсе не упоминаю тут такой важный культурный фактор как организация сопричастности людей к вопросам права, которая как раз осуществляется тогда, когда правовые суждения высказываются не на кухнях и не на форумах в ИНТЕРНЕТе, а в залах судебного заседания, и притом высказываются окончательно и со всей ответственностью (осознание того, что сегодня сужу я, а завтра судят обо мне, приходит достаточно быстро; тут совершенно непосредственно срабатывает именно правило категорического императива И. Канта, поскольку всеобщим законом является всё‑таки закон нравственного поведения). А выращивание правовой культуры в обществе возможно не разного рода разговорами и заклинаниями, и уж точно не написанием бессмысленных «Сказок о налогах», а лишь непосредственными и вполне конкретными делами.

Очень знакомые возражение относительно того, что народные заседатели были «кивалами», готовыми в любой момент просто проштамповать любое решение и приговор, которые им навяжет судья, с одной стороны легко снимаются простым увеличением количества шеффенов (заседателей). Поскольку, как легко могут подтвердить специалисты по групповому поведению, начиная с определённого количества членов, группа лиц перестаёт быть запросто управляемой внешним образом субъектом ex officio и становится самодостаточной и самоуправляемой. С другой стороны, эти разговоры имеют под собой почвы никак не больше, чем диковатое рассуждение о том, что всякий судья, вынесший неверное решение, подлец и коррупционер: он вполне может быть (а часто и есть) отнюдь и не подлецом и не коррупционером, но всё‑таки в конкретном суждении, а может быть и в логике своей неправым.

Для иллюстрации того, что внешний вид народного заседателя как безучастного лодыря за судейским столом весьма обманчив, расскажу о первом процессе в своей собственной практике. Времена были отнюдь не самые вегетарианские: на дворе царило закручивание гаек по рецептам бывшего председателя КГБ Ю.В. Андропова. В это самое время в результате борьбы с хищениями социалистической собственности на весьма длительный срок за решётку (в общем‑то лишь отчасти справедливо) угодила одна женщина. В это время прокуратура города Красноярска положила глаз на ту весьма неплохую квартиру, которую эта женщина занимала. Но квартира эта была уже обменена мужем и сыном осуждённой, так что прокурор города Красноярска заявил иск и о расторжении договора обмена и о выселении из указанной квартиры проживавших там. Цель была понятна: прибрать к рукам завидную «сталинку».
Дело рассматривалось полтора года, путешествуя по инстанциям — из районного после отмены оно попало по первой инстанции в краевой, затем после отмены в Верховном суде РСФСР, рассмотревшим его по кассационным жалобам, вернулось в краевой суд для повторного рассмотрения по первой инстанции. Для того времени полтора года рассмотрения дела было чем‑то экстраординарным. Так вот, в то время, когда оно рассматривалось второй раз по первой инстанции в краевом суде (он располагался тогда не в шикарном здании дворца политпросвещения, куда простым смертным ныне сунуться нет никакой возможности, а в куда как более скромном, но более доступным для людей строении старой типографии), за столом на возвышении оказалась седенькая старушка в очёчках, кутающаяся в серенькую шальку (обычая надевать на себя амуницию в виде мантии у судей тогда не существовало, что, кстати, само по себе никак не делало их ни лучше, ни хуже).
Сначала всё шло обычным ходом и мне, например, казалось, что эта старушка просто, что называется, «отбывает номер». Но вдруг она «очнулась» и задала вопрос. Вопрос был какой‑то совершенно будничный, на первый взгляд какой‑то пустяковый, но я отметил для себя, что он невероятно точный. Из‑за обыкновенности этого вопроса я его даже и не помню. Равно как не помню и остальных вопросов, которые задавала эта «бабулька» — настолько они выглядели «обыкновенными» и было их совсем не так уж много. В остальное время она, казалось, просто спала за столом. Но, ёлки‑палки, всё решение было мотивировано именно в логике тех самых вопросов этой самой старушки; прокурор города проиграл процесс вчистую, а все следующие протесты прокуратуры, в которых уже нагловато упоминалось даже уголовное дело В. (тогда это назывались протесты, а не представления) остались без всяких последствий. Даже все попытки надзорного пересмотра…
Вот такая вот «кивала» сидела в Красноярском краевом суде на месте как раз народного заседателя.

Возвращаясь к основной теме, подчеркну ещё раз: мы не указываем тут на конкретные механизмы формирования судов шеффенов, и уж тем более не утверждаем, что советские законы были в этом отношении верхом совершенства. Но имеет смысл разрабатывать такие механизмы именно потому, что наилучшей моделью отправления государственного правосудия из известных ныне являются именно шеффенские суды, а вовсе не повсеградно оэкраненные суды присяжных.

Итак, в судебной реформе остро необходимо возвратиться к моделям шеффенских судов. А что до отдельных деталей их конструкции, то, не выхолащивая саму идею участия гражданского общества в отправлении правосудия, вполне возможно их доработать с учётом конкретных местных и временных особенностей, была бы только на то политическая воля.

Заметим, что из ранее замеченных нами, осталась только одна весьма существенная проблема в обеспечении независимости и непредубеждённости правосудия: проблема явной и прямой зависимости государственных судов как ветви государственной власти от государства. И эта проблема весьма и весьма серьёзна: ведь защищать права и свободы людей приходится не только от иных частных субъектов, но и от посягательств, а порою весьма серьёзных посягательств самого государства, в систему которого входят составной частью государственные суды.

Окончание следует.

Марк Болдырев

малюнок звідси

Обговорити статтю на Форумі »»